<<<Предыдущая глава  Вернуться к оглавлению  Следующая глава>>>

На Олимпиаде в Берлине в качестве зрителя

Приближалась XI Олимпиада в Берлине, а у меня было неспокойно на сердце. Когда-то я мечтал побывать в Берлине в качестве главного козыря нашей команды, но этим мечтам не суждено было сбыться. Я приехал в Берлин в качестве технического советника нашей делегации.

Надо сказать, что уже в феврале 1936 года я предвидел неудачи в Берлине. Подготовка к Олимпиаде велась неправильно, польские легкоатлеты были не в форме, наша общая подготовка оставляла желать лучшего. Я мог бы назвать только нескольких польских легкоатлетов, более или менее нормально тренировавшихся и не слишком перетрудивших мышцы.

Мне кажется, что виноват в этом прежде всего Польский союз легкоатлетов. Деньги, выделенные на подготовку к Олимпийским играм, пошли на латание дыр в текущем бюджете, на долги, и только небольшая часть — на усиленное питание спортсменов. Местные легкоатлетические союзы не получили ни гроша из олимпийских денег.

Вице-председатель Союза легкой атлетики слишком вольно распоряжался спортсменами, которых называл «жалкими пешками». Два его помощника постоянно ругались между собой. Конечно, не могло быть и речи о сотрудничестве между ними, о выработке общей программы подготовки. Поэтому я и утверждаю, что главным виновником наших олимпийских неудач стал Союз. Не могу забыть, как наш специальный «олимпийский» поезд отошел от перрона главного вокзала в Варшаве. Первое, что я сделал, как технический советник,— уговорил легкоатлетов снять туфли, надеть легкие тапочки: из своего опыта я знал, что для спортсмена туфли во время путешествия — враг номер один.

В Познани нас встретила толпа любителей спорта. Все желали нам счастливого пути и успехов в соревнованиях. На вокзале был и наш известный толкатель ядра Зигмунд Хелиаш. Перед отъездом на Белянах у него было серьезное столкновение с доктором Реттингером, и его, несмотря на великолепную форму, вычеркнули из списка олимпийской команды. Згимунд был, конечно, расстроен и разочарован.

Во время нашего разговора тренер Хелиаша Цейзик (Погиб в 1939 г. — Прим. ред.) сказал:
— Жаль, что так получилось. Они все решили за меня. Я пытался вступиться за Зигмунда, но они не захотели даже выслушать.

Особенно трогательно Хелиаш прощался с Вайс. Он поцеловал Ядю, пожелал ей успехов. Ядя не выдержала и расплакалась. Я наблюдал эту сцену и думал: «Лучше бы Хелиаш поехал вместо меня или еще какого-нибудь руководителя...»

В Берлине нас встретил проливной дождь. На вокзале Фридрихштрассе собрались представители Немецкого олимпийского комитета. Присутствовали также наш посол и представители польской колонии.

Мы сели в автобусы и поехали в Олимпийскую деревню. Перед центральным въездом под звуки мазурки Домбровского на мачту подняли флаг Польши.

Через всю деревню мы направились к месту нашего размещения. Меня узнавали, со всех сторон слышались приветствия французов, англичан, финнов, итальянцев, шведов, чехов...

Первый вечер в Олимпийской деревне... Я стою у открытого окна и полной грудью вдыхаю прохладный воздух. Где-то вдалеке раздаются взрывы смеха. Вдруг из темноты возникает чей-то силуэт. Бежит! Шаг стайера. Я хорошо знаю этот шаг... Мне показалось, что я узнал спортсмена, в одиночестве бегущего в такое позднее время. Несомненно, это он. Такой длинный шаг может быть только у Салминена. Он тренируется в одиночестве, потихоньку, тайно. Такова дорога к олимпийским триумфам, таинственная дорога, ведущая к славе и победе. Мне даже думать об этом тяжело. Я отворачиваюсь от окна. Першит в горле, сердце сжимается. В этот момент понял, что я здесь не один, со мной мои страдание и боль, отчаяние и разочарование... А там, за окном, скользит одинокая тень, так же, как я когда-то на Мокотовском поле в Варшаве.

На следующий день встал рано утром, чтобы скорее попасть в Берлин. Я знал, что по приглашению организационного комитета приехал Пааво Нурми. Мне надо обсудить с ним важный вопрос.

В Берлине я встретил моего симпатичного знакомого еще по Лос-Анджелесу — Робертсона, главного тренера американской делегации. Я подумал, что хорошо бы и нам иметь в составе делегации такого опытного человека.

Робертсон принимал участие в Олимпийских играх 1904, 1906 и 1908 годов (бег на короткие дистанции и прыжки). В 1912 году этот человек, имеющий огромный опыт, становится тренером и занимается олимпийцами. В 1920 году в Антверпене он также был одним из руководителей американской делегации.

Из разговора с американцем я узнал, что негритянские спринтеры находятся в великолепной форме. Я видел, как тренируются негры. В состав «черной гвардии» входили Оуэнс (Джесси Оуэнс стал героем XI олимпиады в Берлине, завоевав 4 золотые медали — в беге на 100 и 200 м, в эстафете 4 по 100 м и в прыжках в длину. — Прим. ред.), Вильямс, Лювейлл, Меткалф, Олбриттон, Джонсон. Таким ребятам сам черт не страшен. Они бегали длинным, эластичным шагом, поражали прекрасной техникой. На их лицах не отражалось никакого напряжения, они бегали очень легко. Все были великолепно сложены: широкие плечи, узкие бедра, длинные мускулистые ноги. Чернокожие спортсмены обладали редким даром: гармоничной работой ног и рук.

Они показывали хорошие результаты в прыжках в высоту, особенно Джонсон и Олбриттон. Каждый раз они брели высоту больше двух метров. Все спортсмены были дисциплинированны. Робертсон частенько на них покрикивал, но они беспрекословно выполняли все указания. Восхищенный, я возвращался с тренировки. Из домиков выглядывали спортсмены, одетые в разноцветные трикотажные костюмы. Они показывали на мою ногу и жестами давали понять, что знают, какое несчастье приключилось со мной, и сочувствуют мне. В ответ я мог только беспомощно развести руками.

На следующий день я встретился с Нурми. Знаменитый стайер, прозванный «великим немым», не знал ни одного языка, кроме родного, поэтому пришлось попросить Клумберга выступить в качестве переводчика.

Нурми преспокойно тренировался со своими соотечественниками. Я даже пережил минуты зависти: шаг Нурми по-прежнему эластичен и легок, финн как бы плывет по дорожке. Знаменитый победитель Олимпиад в Антверпене, Париже и Амстердаме бежит почти без усилий, как раньше, много лет назад. Я даже думаю, что если бы ему разрешили выступить на Олимпиаде, неизвестно, чем бы это кончилось...

Нурми сердечно приветствовал меня, выразил свое сочувствие по поводу моей болезни. Пока мы с ним разговаривали, нас окружила группа спортсменов разных стран, со всех сторон просили автографы. Но надо было знать Нурми. Он был большим оригиналом и терпеть не мог давать кому-либо автограф, у него невозможно было взять интервью. Когда разочарованные болельщики и спортсмены разошлись, Пааво обратился ко мне:
— С удовольствием дам тебе, моему самому главному сопернику, автограф.

И произошло невероятное: на каменном лице финна появилась улыбка. Впервые в жизни я видел улыбающегося Нурми!

Хочу сказать, что в моей жизни появилось новое увлечение. Я купил себе большую книгу, где стал собирать автографы спортсменов и моих друзей. В Берлине я решил собрать подписи почти всех участников Игр.

Перед отъездом в моем альбоме появился автограф доктора Левитукса с надписью: «Всегда рад Вас видеть, но только не как пациента».

Но вернемся к Олимпийской деревне. Сразу же после разговора с Нурми я встретил Лехтинена, моего соперника, которого не видел со времени катастрофы в Варшаве.

Лехтинен был очень любезен, сразу же жестами спросил, как моя нога. В ответ я мог только махнуть рукой. Лицо финна как-то сразу стало суровым, и я понял, что мое несчастье он принял близко к сердцу. Он что-то долго мне говорил, прикладывая руку к сердцу, я не многое понял, но догадался, что он хотел меня утешить.

Я вспоминаю также разговор с французским тренером Морисом Боку, который был первым тренером польских легкоатлетов, когда у нас этот вид спорта делал первые шаги. Француз вполне сносно объяснялся по-польски. Мне нравился этот человек. Когда я бежал на приз Буэна в Париже, встретившись на дорожке с Рошаром, Боку дал мне много ценных советов. Он познакомил меня со Скавиньским, который защищал честь французского спорта в беге на 400 м. В свое время это был очень хороший спортсмен. Я заговорил со Скавиньским по-польски, но он, к сожалению, не понял ни слова. Он объяснил мне при помощи Боку, что его предки покинули Польшу после восстания в 1830 году, а мундир, оставшийся от прадеда, принимавшего участие в борьбе за свободу своей отчизны, хранится в семье Сказиньских как реликвия.

Однажды я встретил лучшего копьеметателя Финляндии Матти Ярвинена. Мне не надо рассказывать о приоритете Финляндии в этом виде спорта. Достаточно сказать, что в Лос-Анджелесе копьеметатели из этой страны заняли три первых места! Я спросил финна, в чем секрет стабильности его результатов.
— У нас,— сказал я,— никогда нет уверенности в том бросит ли сегодня наш даже самый лучший метатель копье на шесть метров дальше или ближе.
— Результат зависит не от формы, а от стиля,— услышал я в ответ.— Однажды избранный определенный стиль делает спортсмена не зависящим от формы.

А теперь несколько слов об Олимпийской деревне. Там был очень хороший безалкогольный бар, который, к моему удивлению, совсем не пользовался успехом. Кстати, сухой закон господствовал не во всей деревне. Французы, привыкшие к вину, привезли с собой значительные запасы.

Излюбленным местом встреч олимпийцев был не бар, не кинопередвижка, расположенная в большом автобусе, а театр-варьете под названием «Гинденбургхаус». В фойе театра был установлен большой бюст фельдмаршала. Его надменное лицо как бы напоминало, что мы находимся в сердце III рейха, где прусский милитаризм играет доминирующую роль. Кто знает, может быть, хозяева специально поместили именно здесь изображение Гинденбурга. Они, видимо, хотели напомнить молодежи всего мира о силе прусского сапога...

Несмотря на это, из зала то и дело доносились взрывы смеха. Я вошел внутрь. Зал, рассчитанный на несколько тысяч зрителей, был заполнен разноязыкой толпой спортсменов. На сцене два комика вызывали бурю смеха и аплодисментов. Их ни за что не хотели отпускать.

Потом на эстраде появилась женщина. Все удивились, так как на территорию Олимпийской деревни вход представительницам слабого пола был строго воспрещен. В зрительном зале началась дискуссия: настоящая это женщина или переодетый мужчина. Все думали, что над ними подшутили и на сцене танцует переодетый мужчина. Но потом вышел партнер, артисты исполнили дуэт, и ни у кого уже не осталось сомнений в том, что в деревню впустили женщину.

Был уже поздний вечер, когда я вышел из театра. На постаменте, воздвигнутом в центре Олимпийской деревни, зажглись пять разноцветных колец. Они как будто повисли в воздухе.

<<<Предыдущая глава  Вернуться к оглавлению  Следующая глава>>>